Воспоминания о старце Кирилле (Павлове)

Впервые я попала к отцу Кириллу вскоре после моего Крещения, когда у меня появился духовник – лаврский иеромонах, и я стала к нему ездить на исповеди и беседы. Он-то и послал меня исповедоваться за всю жизнь к старцу, а кроме того – разрешить некоторые недоуменные вопросы, на которые сам он тогда не рискнул давать ответ. Он проводил меня в предбанник кельи, где отец Кирилл принимал страждущий народ, и я в трепете пристроилась на скамеечке, ожидая своей очереди и вслушиваясь в слова Псалтири, которую читала паломница.

Дело в том, что мое вхождение в церковную ограду после Крещения было воистину переломным моментом жизни: я сразу попала в монашеский скит с многочасовыми богослужениями, лютым постничеством, учеными богословами, местночтимыми прозорливцами, веригоносцами и юродивыми, с духовником-аскетом, частыми исповедями и молитвенным правилом. И мне очень хотелось воистину умертвить в себе «ветхого человека» и воскреснуть для новой жизни. Хотелось принести жертву. Но у меня ничего не было: «Объятия Отча отверсти ми потщися, блудно иждих житие, на богатство неиждеваемое взираяй щедрот Твоих, Спасе, ныне обнищавшее мое да не презриши сердце». Единственное, что я ощущала своим, полученным в драгоценный дар, было писание стихов. И вот я решила отказаться от него во имя новой жизни, принести его в жертву, как некогда девы, облекаясь в монашеские одежды, приносили Христу свою чистоту, красоту, а юноши – богатство и молодую силу. Однако я понимала (уже прочитала в духовной литературе), что ни шага нельзя ступать без благословения, иначе это может быть актом своеволия и обернуться «уничижением паче гордости». За этим-то благословением (или неблагословением) и отправил меня к отцу Кириллу мой духовник, который такому моему желанию и порыву удивился.

Наконец, подошла моя очередь, и я вошла к старцу. И вот – взгляд любви, поле любви, энергия любви, радость любви, мучение любви… Я заплакала. И так было потом всегда, когда я видела отца Кирилла: у меня непроизвольно появлялись слезы, они текли и текли необъяснимо – и от покаяния, и от ликования, и от нежности, и от ощущения полноты жизни, от того, что «приблизилось Царство Небесное». Ловила ли я взглядом отца Кирилла в алтаре храма Преображения Господня в Переделкине, приходила ли к нему на исповедь, стояла ли у одра болезни, всегда со мной происходил этот эмоциональный и духовный переворот – катарсис.

Лауреат Патриаршей премии Олеся Николаева

Лауреат Патриаршей премии Олеся Николаева

Тогда, в первый раз, я ему поисповедовалась, потом вдруг он сам стал задавать мне вопросы о том, что я и грехом-то не считала, и удивлялась, как это он во мне увидел. Но на мое решение «пожертвовать» он вдруг как-то заволновался, даже всплеснул руками и, улыбнувшись, отрицательно покачал головой: «Нет-нет, не надо от этого отказываться, зачем? Вы еще будете писать!» И перекрестил.

Он всегда потом спрашивал о том, что я пишу, сам настаивал, чтобы я обязательно писала «во славу Божию, в защиту Церкви», благословлял…

Мы с мужем и детьми тогда очень часто ездили в Троице-Сергиеву Лавру. Это, несмотря на мрачные для Церкви брежневские времена, был, как теперь мне кажется, период ее расцвета. Там были старцы, там были старые монахи, прошедшие лагеря и испытания, там были молодые крепкие духовники, ставшие впоследствии архиереями и наместниками монастырей: нынешний митрополит Киевский Онуфрий и митрополит Архангельский Даниил, архиепископ Витебский Димитрий, архимандрит Алексий (наместник Даниловского монастыря), архимандрит Венедикт (наместник Оптиной пустыни) и много других достойных пастырей. С кем-то из них у нас по сей день продолжаются самые дружеские отношения.

Мы исповедовались нашему духовнику, но в исключительных случаях советовались и с отцом Кириллом. У него было удивительное свойство – он никогда ничего не навязывал человеку, не давал указаний, но в беседе мягко подводил к тому, что пришедший вдруг сам проговаривал как вариант тот выход из положения, на который его и благословлял старец. Иногда мы привозили к нему страждущих людей, и он помогал им.

Я обращалась к отцу Кириллу в исключительных случаях. У меня болела душа за мою маму – она очень болела, практически умирала, и я боялась, что она так и умрет некрещеная. Но отец Кирилл тогда твердо сказал, что она покрестится, проживет еще много лет и станет верующей. Так и произошло, несмотря на то что тогда это казалось невозможным: из больницы ее выписали по причине того, что не хотели «портить статистику по покойникам».

Потом заболел мой муж – отец Владимир. У него обнаружили злокачественную опухоль и должны были положить на операцию. Было очень страшно. И мы попросили келейницу отца Кирилла – Наташу (теперь она – монахиня Евфимия), чтобы она сообщила об этом старцу. И вдруг она звонит и говорит, что они с отцом Кириллом приедут к нам домой навестить отца Владимира перед операцией!

Отец Кирилл жил уже не в Лавре, а в Переделкине, он был болен, но еще мог ходить, и вот они с Натальей приехали к нам. Это было такое великое утешение, такая радость! И мама моя, которую он вымолил за много лет до этого, была с нами, цела-невредима.

Отец Владимир Вигилянский и Олеся Николаева у отца Кирилла (Павлова)

Отец Владимир Вигилянский и Олеся Николаева у отца Кирилла (Павлова)

У меня есть фотография, где отец Кирилл сидит рядом с отцом Владимиром на диване, на лицах их улыбки, перед ними угощения, а напротив (этого на фотографии нет) – моя мама, мы с инокиней Натальей и Михаил, выпускник Московской духовной академии. Его отец Кирилл попросил попеть ему казацкие песни, которые очень любил. Мы сидели и разговаривали, слушали песни, и отец Кирилл был с нами, и я словно въяве вижу эту живую картину. Быть может, это и есть одно из главных сокровищ жизни.

А через несколько дней отцу Владимиру сделали тяжелейшую операцию, которая длилась шесть часов, и он очнулся в реанимации, а потом стал приходить в себя, выздоравливать и славить Бога.

Обращалась я к старцу и по менее драматичным и значительным поводам. Иногда это были творческие проблемы. Браться ли мне за перевод с французского богословской книги католика, перешедшего в православие, «Преподобный Максим Исповедник – посредник между Востоком и Западом»? Нет ли духовной недоброкачественности в том, что у меня в романе главные персонажи – монахи, не «житийные», а отличающиеся живостью ума и характера, и я порой, следуя логике романа, не останавливаюсь перед описанием их искушений и духовных немощей?

И еще был вопрос. В связи с тем, что меня стали печатать церковные и даже монастырские издательства, не поменять ли мне мое имя Олеся (данное мне родителями по литературному произведению Куприна) на крещальное – Ольга, а родительскую фамилию – Николаева – на фамилию моего мужа – Вигилянская? И каждый раз отец Кирилл выслушивал мои вопросы с большим вниманием и личным соучастием и живо откликался. Книгу француза – переводить: «Это будет вам полезно!» Роман дописывать, причем писать «как Бог на душу положит». Имя не менять – махнул даже рукой, словно отметая связанные с этим хлопоты как излишнюю суету: «Оставайтесь как есть!»
И каждый раз после посещения отца Кирилла наступало просветление, освобождение, радость!

Во блаженном успении вечный покой подай, Господи, новопреставленному архимандриту Кириллу и сотвори ему вечную память!

(Публикуется в сокращении.)

Олеся Николаева, профессор Литературного института им. А.М. Горького, лауреат Патриаршей премии

Комментарии закрыты