На XVIII Всероссийских Иринарховских чтениях доклад об утраченном богатстве традиций в отечественной медицине представил доцент Первого Московского государственного медицинского университета им. И.М. Сеченова Андрей Резе.

Дмитрий Сергеевич Лихачев как-то поделился своим наблюдением о том, что писатели конца XIX и начала XX веков стали изобретать себе особые одеяния. Первым стал по-особенному одеваться Лев Толстой, потом одежды изобретали себе Горький, Блок, Волошин, Белый и др. Не изобретал себе особой одежды только Чехов. Собеседник Дмитрия Сергеевича подумал и сказал: «Да, но Чехов одевался как типичный доктор». Лихачев вспомнил свое детство, навещавших его детских врачей, и эти воспоминания подтвердили правоту собеседника: «У Чехова, несомненно, было «докторское самосознание» в одежде».

Я стал изучать доступные мне изображения Чехова и не нашел в одежде Антона Павловича ничего «типично докторского», легко узнаваемого его современниками. Как должен был одеваться доктор, с точки зрения современников Чехова? Какие врачебные традиции нашли свое отражение в костюме Чехова?

Пример с «типично докторской одеждой» Чехова показался мне удобным для того, чтобы начать разговор о русских врачебных традициях. Разумеется, не стоит рассматривать забытые галантерейные предпочтения моих коллег в XIX веке в качестве доказательства бедности нравов современных врачей. Гораздо важнее попытаться понять, какие традиции были забыты, от какого богатства мы потеряли ключи из-за прервавшейся преемственности поколений.

В 1923 г. в Петрограде была опубликована книга «Русские терапевтические школы». Уже в самом сочетании названия, места и даты публикации есть чему удивиться. 1923 г., Петроград, Гражданская война. Однако врачебным сообществом уже осознается необходимость обобщить, сохранить и поделиться знаниями об отечественных медицинских школах, врачебных традициях. Для меня неожиданным было отсутствие в книге «руководящей и направляющей роли», «классовой борьбы», «неизбежной победы» и других заклинаний, традиционно ассоциирующихся с публичной печатью советского периода. Вместо этого автор последовательно, с любовью и уважением рассказывает о происхождении и развитии русских терапевтических школ. Наше отечество было богато самобытными медицинскими школами: киевская, харьковская, казанская терапевтические школы. Но как и во многих других областях отечественной культуры, науки и истории, главная интрига возникла и развивалась вокруг конкуренции Москвы и Санкт-Петербурга.

Сергей Петрович Боткин

Сергей Петрович Боткин

Петербуржская терапевтическая школа обязана своим возникновением Сергею Петровичу Боткину (1832–1889). Вряд ли существует в отечественной истории терапевт, чья фамилия более знакома широкой общественности. Кроме всем известной болезни Боткина, его память увековечена практически в каждом крупном городе нашей страны. Ему поставлены памятники, в его честь выпущены марки…

В противоположность Боткину создатель московской терапевтической школы Григорий Антонович Захарьин (1829–1898) практически не известен современной широкой публике. Среди далеких от профессиональной медицины людей имя Захарьина может вызвать какие-либо ассоциации, наверное, только у лиц, увлекающихся изучением истории Москвы, в связи с тем что Григорий Антонович (не в последнюю очередь из-за своего эксцентричного поведения) стал героем московских городских легенд и анекдотов. Кроме того, Захарьин оставил о себе славу сребролюбца.

Григорий Антонович не нуждается в моей защите, но сказать несколько слов о приписываемом ему корыстолюбии не будет лишним. В течение последних 11 лет своей деятельности гонорары Захарьина за чтение лекций (1200 руб. в год) распределялись среди малоимущих больных, низкооплачиваемого персонала клиник и студентов. На его деньги содержалась сельская амбулатория, что обходилось в 7000 руб. ежегодно. Из его средств оплачивалось заграничное обучение талантливых студентов. И это только известные факты. Судя по всему, подобная деятельность им не афишировалась.

Но в любом случае можно предположить, что корыстолюбие и жадность были не единственными причинами развернутой против него травли. Главной действующей силой было «прогрессивное» московское студенчество, критикующее Захарьина за его ультраконсервативные взгляды и ретроградность.

В воспоминаниях участников чрезвычайного Пироговского съезда, проходившего в начале апреля 1905 г. в Москве (Пироговский съезд врачей по борьбе с холерой // Врачебный вестник. 1905. №13), можно найти такое упоминание «прогрессивного студенчества»: «В самом конце съезда выступили студенты, закончив свое приветствие возгласом «Долой самодержавие»! Единодушно подхваченный, этот клич долго перекатывался по залу». Закончив аплодировать студентам, участники съезда приняли политическую резолюцию, в которой в числе прочего были требования «обеспечить крестьян землей за счет государственных, удельных, монастырских и частновладельческих земель, установить для рабочих восьмичасовой рабочий день, отделить Церковь от государства». Если требования врачей установить восьмичасовой рабочий день еще можно объяснить их компетенцией в области гигиены труда, то почему врачи посчитали себя в праве требовать перераспределения земли или отделения Церкви от государства, для меня загадка.

Григорий Антонович Захарьин

Григорий Антонович Захарьин

Конечно, как мог понравиться таким студентам и «прогрессивным» представителям врачебной интеллигенции «ретроград» Захарьин, вместо борьбы за отделение Церкви от государства оставивший 500 тыс. руб. на устройство церковно-приходских школ в Пензенской и Саратовской губерниях.

Боткин и Захарьин были антиподами в их отношении к научной и прикладной медицине. Имевшиеся между ними научные противоречия упрощенно можно описать следующим образом. Боткин считал главным в диагностике физические и лабораторные методы и рекомендовал врачам не относиться серьезно к рассказам пациента. В противоположность этому Захарьин считал самым важным в диагностике расспрос пациента. Питерская школа: главное – анализы, расспрос вторичен. Московская школа: главное – расспрос, анализы вторичны. Заострив проблему, можно этот спор свести к такой альтернативе: с точки зрения Боткина, пациент – это биологический объект, разговор с которым бесполезен; с точки зрения Захарьина, пациент – одушевленное существо, и врач в первую очередь должен правильно с ним поговорить.

Удивительно, а может быть, и очень логично, но антагонизм в споре об отношении к пациенту нашел свое продолжение в общественной позиции Боткина и Захарьина. Можно уверенно сказать, что причиной разницы в степени популярности между известным всем Боткиным и всеми забытым Захарьиным стал общественно-политический резонанс, который вызвала социальная позиция этих ученых. Сейчас бы сказали: их имидж. Упрощенно можно сказать, что Боткин ассоциируется с прогрессом и либерализмом, а Захарьин – с ретроградством и консерватизмом. Выстраивается следующая цепочка: Боткин – либерал, ассоциируется с прогрессом, пациент у него – объект для лабораторного изучения, мнением которого можно пренебречь. Захарьин – ретроград, консерватор, пациент у него – одушевленный субъект, чье мнение играет важную роль в диагностике и лечении. Не правда ли, узнаваемая альтернатива: материализм, прогресс, либерализм, с одной стороны, и идеализм, ретроградность, консерватизм – с другой. Есть что-то мистическое в том, что ученый, предлагающий принять идеалистическую точку зрения, всегда будет считаться ретроградом, и наоборот: чем более исследователь декларирует радикальный материализм и отвергает роль субъективной оценки (думаю, не будет большой ошибкой назвать это отвержением роли души), тем с большим удовольствием такого «материалиста» будут называть прогрессивным.

Понятно, что независимо от своих научных достижений и огромной прижизненной популярности человек с репутацией Захарьина не имел шансов стать популярным в условиях уже советской материалистической идеологии и был надежно забыт. Следующая после сделанной в 1923 г. Плетневым публикация о нем как об основателе русской медицинской школы появится только в конце 1980-х.

Ответ на вопрос, как именно происходило это забывание, возможно, даст нам биография автора книги «Русские терапевтические школы» Дмитрия Дмитриевича Плетнева. Будучи учеником Остроумова, и через него Захарьина, он продолжил развитие московской терапевтической школы в очень непростых условиях и добился в этом несомненных успехов. Его пациентами в разное время были Ленин, Крупская, академик Павлов. Плетнев один из основоположников отечественной кардиологии, автор работ по различным проблемам внутренней медицины, клиники инфекционных болезней, курортологии, рентгенологии, биохимии. Отдельного упоминания заслуживает его вклад в развитие психосоматической медицины, в сферу компетенции которой входит изучение взаимного влияния душевых и телесных процессов. И в этом так же узнается влияние школы Захарьина, с его вниманием к душевным аспектам болезни и уважением к мнению пациента.

Дмитрий Дмитриевич Плетнев

Дмитрий Дмитриевич Плетнев

13 июня 1937 г. Плетнев был арестован, а 8 сентября 1941 г. расстрелян по обвинению в антисоветской агитации, распространению клеветнических измышлений о мероприятиях ВКП(б) и советского правительства.

Арест Плетнева осложнил и без того непростую ситуацию с развитием психосоматического направления в отечественной медицине. Стала доминировать вульгарная материалистическая позиция, с энтузиазмом поддержанная представителями ленинградской терапевтической школы. «Душевные» процессы, к которым более тяготела московская школа, выпали из поля зрения отечественной медицины. Истинные причины проблем огромного количества пациентов с соматоформными (психосоматическими) жалобами, а в действительности с душевной болью, оказались неузнанными. Пациенты с такими заболеваниями продолжают считаться симулянтами, а между тем уже у Плетнева были предложены способы их диагностики и лечения.

Кроме непосредственного вреда науке, арест Плетнева вызвал и другие последствия. Очевидно, что он не добавлял энтузиазма его ученикам при ответе на вопрос о том, кто их учитель. Ученики стали бояться называть его в качестве своего учителя. В конце концов, по сравнению с отказом от репрессированных родителей, отказ от учителя не выглядит чем-то невозможным.

Научная школа Дмитрия Плетнева – это ведущие кардиологические кафедры Советского Союза, кафедры терапии института усовершенствования врачей, Первого медицинского института, Второго медицинского института, Медико-биологического института. Многие учебные кафедры оказались без возможности провести свою научную родословную после ареста Плетнева. Что мог ответить профессор Попов, унаследовавший кафедру Захарьина на вопросы студентов: «Чьи научные традиции вы нам передаете? Кто ваш учитель? К какой терапевтической школе мы принадлежим?» Если его учитель объявлен врачом-убийцей, врагом народа, а учитель его учителя считается ретроградом и мракобесом.
Много раз было замечено, что одинаковые условия существования вызывают одинаковые процессы. Многое, произошедшее в русской медицине, имеет свои аналоги в русской педагогике, фундаментальной науке, экономике, социологии. Нарушенная в 1930-х гг. преемственность поколений имела место во всех областях русской культуры и науки, лишив нас доступа к научному, культурному и нравственному богатству наших предшественников. Путь к этому богатству лежит через восстановление наследственной памяти о русских научных школах, через восстановление преемственности.

Андрей Геннадьевич Резе

Андрей Геннадьевич Резе

Редкой формы галстук-бабочка с острыми концами, жилет белого цвета, запонки. Что из этого выдает в Чехове врача? Может быть, все в сочетании? Я не знаю. Но могу предположить, что его литературные шедевры с внимательным отношением к малейшим движениям души, пониманием человека шире, чем совокупности биологических или социальных процессов, выдает в нем принадлежность к московской терапевтической школе.

Андрей Резе

Справка
Андрей Геннадьевич Резе, кандидат медицинских наук, доцент кафедры общей врачебной практики, Первый Московский государственный медицинский университет им. И.М. Сеченова МЗ РФ

Комментарии закрыты