Роль евангельских образов в художественной концепции романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»

Последний роман Достоевского «Братья Карамазовы» – сложный по своей архитектонике, имеющий разветвленную, «распространенную» структуру, однако в ней угадывается центральный «ствол» всей конструкции, построение которой задается евангельским эпиграфом: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода(Ин. 12:24).

В Евангелии за взятой как эпиграф притчей о зерне следует текст: «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную. Кто Мне служит, Мне да последует»…(Ин. 12:25–26). У евангелиста Марка параллельный текст предваряется словами: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет»…(Мк. 8:34–35).

Алеша Карамазов. Иллюстрация Ильи Глазунова

Алеша Карамазов. Иллюстрация Ильи Глазунова

Идея эпиграфа к «Братьям Карамазовым» – идея креста. О том же свидетельствует и евангельский смысл плодоношения: «Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе; так и вы, если не будете во Мне. Я есть лоза, а вы – ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15:4–5). Содержащееся в предисловии к «Братьям Карамазовым» («От автора») предуведомление читателя о том, что герой романа – «человек странный, даже чудак», сопровождаемое рассуждением, что «не только чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи – все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались», как раз ориентировано на выражение апостола Павла: «Слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия» (1 Кор. 1:18).

Вхождение смысла эпиграфа в романное действие осуществляется в разворачивании соответствующей внутренней структуры произведения (слова эпиграфа дважды повторяются в романе, выражая идею креста. Ее первая, исходная ступень передается через притчу о сеятеле: «Вышел сеятель сеять семя свое, и когда он сеял, иное упало при дороге и было потоптано, и птицы небесные поклевали его; а иное упало на камень и, взойдя, засохло, потому что не имело влаги; а иное упало между тернием, и выросло терние и заглушило его; а иное упало на добрую землю и, взойдя, принесло плод сторичный»(Лк. 8:5–8). Эта притча, непосредственно связанная с эпиграфом, развивает, конкретизирует его сжатые формулировки. По толкованию святителя Иоанна Златоуста, под сеятелем, вышедшим сеять, следует разуметь Самого Христа, воплотившегося Бога, пришедшего в мир для спасения человеческого рода; под семенем – Его учение, а под нивою – человеческие души. То есть в притче фиксируется такое изменение земного порядка («Слово плоть бысть»– Ин. 1:14), которое ведет к определению существа каждой составляющей этого порядка через качество восприимчивости, усвояемости данного изменения. По-видимому, отсюда возникает запись в черновых набросках к роману: «Важнейшее. Помещик цитирует из Евангелия и грубо ошибается. Миусов поправляет его и ошибается еще грубее. Даже Ученый ошибается. Никто Евангелия не знает…»

Грушенька. Иллюстрация Ильи Глазунова

Грушенька. Иллюстрация Ильи Глазунова

В каждом из четырех видов приемлющей земли коренится основа соответствующего образа какого-либо из братьев Карамазовых. Семя, упавшее при дороге, – слушающие, «к которым потом приходит диавол и уносит слово из сердца их, чтобы они не уверовали и не спаслись»(Лк. 8:12). Здесь дан доминантный признак образа Смердякова, незаконного сына Федора Павловича Карамазова. На этом признаке строятся две ключевые для раскрытия содержания образа сцены. Одна из них отнесена в прошлое: «Григорий выучил его (Смердякова. – Ф.Т.) и, когда минуло ему лет двенадцать, стал учить Священной истории. Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды, всего только на втором или третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся.

– Чего ты? – спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.

– Ничего-с. Свет создал Господь Бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день, откуда же свет-то сиял в первый день?

Григорий остолбенел. Мальчик насмешливо глядел на учителя. Даже было во взгляде его что-то высокомерное». Этот вопрос, за которым стоит другой – о твари и Творце, обсуждал Смердяков с Иваном Карамазовым. Вторая сцена – эпизод с «валаамовой ослицей». Она полностью соответствует первой. Смердяков «вдруг… усмехнулся»: «Ты чего? – спросил Федор Павлович, мигом заметив усмешку». И далее Смердяков произносит свою речь, оправдывающую отречение от Христа под страхом мученической смерти с помощью Его же слова о вере «с горчичное зерно» («Истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет, и ничего не будет невозможного для вас»– Мф. 17:20). Неверующий Смердяков основывает на этих словах идею о слабости человеческой природы, делающую лишним понятие греха: «Опять-таки то взямши, что никто в наше время… не может спихнуть горы в море… то неужели… население всей земли-с… проклянет Господь и при милосердии Своем… никому из них не простит? А потому и я уповаю, что, раз усомнившись, буду прощен, когда раскаяния слезы пролью».

Дмитрий Федорович Карамазов. Иллюстрация Ильи Глазунова

Дмитрий Федорович Карамазов. Иллюстрация Ильи Глазунова

«А иное упало на камень и, взойдя, засохло, потому что не имело влаги… – Это те, которые, когда услышат слово, с радостью принимают, но которые не имеют корня, и временем веруют, а во время искушения отпадают»(Лк. 8:13). К данной части притчи восходит комплекс вопросов, связанных у Достоевского с понятием «почвы», оторванность от которой, сопровождаемая безверием, рассматривалась писателем как характерное свойство интеллигенции. (Можно вспомнить слова Мышкина из романа «Идиот»: «У нас не веруют еще только сословия исключительные… корень потерявшие…»; или: «Кто почвы под собой не имеет, тот и Бога не имеет».) В применении к «Братьям Карамазовым» в этом отношении значим прежде всего образ Ивана, именуемого иногда в черновых набросках «Ученым». Весьма примечательно его аттестует Федор Павлович: «Но Иван никого не любит, Иван не наш человек, эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль поднявшаяся… Подует ветер, и пыль пройдет» (ср. в 1-м псалме: «Не так – нечестивые; но они – как прах, возметаемый ветром»). «Ученость» и отсутствие «корня» становятся взаимосвязанными, что проявляется в наставлении отца Паисия: «Мирская наука… разобрала, в последний век особенно, все, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего. Но разбирали они по частям, а целое просмотрели… Тогда как целое стоит пред их же глазами незыблемо, как и прежде, и врата адовы не одолеют его» (последние слова, повторяющие сказанное Христом о Церкви (Мф. 16:18), указывают на то, что имеется в виду под «целым»). И если существо образа Смердякова, его proatssion de foi, передается в монологе «валаамовой ослицы», то Иван Карамазов выражает свое «исповедание веры» («Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: «Како веруеши или вовсе не веруеши?» – вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?» – спрашивает Иван, прежде чем начать изложение своего credo) в поэме о Великом инквизиторе. Поэма строится на основе евангельского повествования об искушении Христа диаволом в пустыне (см., например: Мф. 4:1–11) и содержит в себе попытку «исправить» подвиг Христа принятием «советов» искусителя. Приятие Иваном «духа самоуничтожения и небытия» сопровождается тем «засыханием», о котором говорится в притче. В больном и мучимом «посещениями дрянного, мелкого черта» Иване к «роковому дню» суда проступает мертвенность: «Было в этом лице что-то как бы тронутое землей, что-то похожее на лицо помирающего человека». В этом смысле показательно его восклицание на суде: «Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради!» (ср. слова Христа: «Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную». – Ин. 4:14; и далее: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой». – Ин. 7:37–28).

Иван Карамазов. Иллюстрация Ильи Глазунова

Иван Карамазов. Иллюстрация Ильи Глазунова

Семя, упавшее в терние, – «это те, которые слушают слово, но, отходя, заботами, богатством и наслаждениями житейскими подавляются и не приносят плода»(Лк. 8:14). В этом виде приемлющей земли дается смысловая основа образа Дмитрия Карамазова. «Исповедь горячего сердца», обращенная к Алеше и совершаемая Дмитрием «как на смертном одре», раскрывает в нем «инфернальные изгибы» сладострастия, обозначаемого словами «насекомое», «злой тарантул», «переулок». Сладострастие, проявляющееся в страсти к Грушеньке, как сам Дмитрий признается Алеше перед судом, оценивается им на уровне бегства от распятия: «Алеша, слушай: брат Иван предлагает мне бежать… В Америку с Грушей. Ведь я без Груши не могу!.. А без Груши что я там под землей с молотком-то? Я себе только голову раздолблю этим молотком! А с другой стороны, совесть-то?.. От распятья убежал!» Эта страсть и становится «катализатором» убийства Федора Павловича Карамазова.

Старец Зосима. Иллюстрация Ильи Глазунова

Старец Зосима. Иллюстрация Ильи Глазунова

«А упавшее на добрую землю, это те, которые, услышав слово, хранят его в добром и чистом сердце и приносят плод в терпении»(Лк. 8:15). Именно в таком ракурсе выстраивается образ Алеши Карамазова: «Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и Бог существуют, то сейчас же, естественно, сказал себе: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю…» Алеше казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему. Сказано: «Раздай все и иди за Мной, если хочешь быть совершен». Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне…» Ситуация мгновенности отклика соответствует евангельскому повествованию о призывании первых апостолов: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы, и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним»(Мф. 4:18–20). В отличие от других братьев, в Алеше «была дикая, иступленная стыдливость и целомудренность». Кроме того, он «как бы вовсе не знал цены деньгам, разумеется, не в буквальном смысле говоря». Таким образом, Алеша выделен из всех Карамазовых, противопоставляясь им.

Старец Зосима. Иллюстрация к роману Ильи Глазунова

Старец Зосима. Иллюстрация к роману Ильи Глазунова

Федор Павлович Карамазов, глава «семейки», соединяет в себе «дорогу, камень и терние». Он «по-смердяковски» толкует слово Божие, оправдывая падение Грушеньки Христовым «возлюбила много»; неверующий, как Иван («Вероятнее, что прав Иван… чтоб я после того сделал с тем, кто первый выдумал Бога!»; в романе прямо указывается, что Иван наиболее из всех сыновей похож на отца); сладострастник, как Дмитрий. Не случайно у Алеши, в отличие от остальных братьев, есть иной отец – духовный – старец Зосима.

Святитель Иоанн Златоуст, толкуя притчу о сеятеле и отмечая, что большая часть семени погибла, говорит: «Хотя Он (Христос. – Ф.Т.) наперед знал, что так именно будет, не переставал однако ж сеять. Но благоразумно ли, скажешь, сеять в тернии, на каменистом месте, при дороге? Конечно, в отношении к семенам и земле это было бы неблагоразумно, но в отношении к душам и учению это весьма похвально… И камню можно измениться и стать плодородною землею; и дорога может быть не открытой для всякого проходящего и не попираться его ногами, а может сделаться тучною нивою; и терние может быть истреблено, и семена могут расти беспрепятственно. Если бы это было невозможно, то Христос и не сеял бы. Если же такое изменение происходило не во всех, то причиною этого не сеятель, но те, которые не хотели измениться». Возможность преодоления «естества» задает движение смысла в конструкции романа, реализующееся в разворачивании от эпиграфа через притчу о сеятеле к притче «о часах» (см.: Мф. 20:1–16).

Притча начинается и завершается одной и той же фразой: «Так будут последние первыми, и первые последними», что коррелирует с размежеванием в эпиграфе на плодоносящее и бесплодное семя. Заключенное же в такую рамку двенадцатичасовое пространство притчи определяет собой состоящее из двенадцати книг художественное пространство романа из двенадцати книг. Первые, ставшие последними, – Федор Павлович Карамазов и его незаконный сын Смердяков. По отношению к этим двум образам линии обеих притч сливаются (соответственно: в сцене «неуместного собрания» для Федора Павловича – «раннее утро» притчи, и в сцене «валаамовой ослицы» – для Смердякова – «третий час» притчи), так как изменения – преодоления «естества» – не происходит. И тот, и другой герой погибают (примечательно, что, как об отце у Дмитрия вырывается: «Зачем живет такой человек!», так и о Смердякове он восклицает Алеше: «Его Бог убьет, вот увидишь, молчи!»).

Федор Павлович Карамазов, иллюстрация Ильи Глазунова

Федор Павлович Карамазов, иллюстрация Ильи Глазунова

Последние, ставшие первыми, – Алеша, Дмитрий и Иван. В данном случае значимыми являются седьмая, девятая и одиннадцатая книги романа. Их объединяет ряд важнейших деталей: в седьмой книге Алеша узнает о смерти Зосимы, в девятой – Дмитрий о смерти Федора Павловича, в одиннадцатой – Иван о смерти Смердякова; в центре каждой из них – сон героя, становящийся поворотной вехой в его жизни.

В начале романа говорится, что Алеша «избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого подвига». Смерть старца Зосимы, «тлетворный дух», который «естество предупредил» (сюда нити тянутся еще от картины Гольбейна в «Идиоте»), вызывает «бунт» Алеши как выявление несовершенства «скорого подвига», порождающее его (несовершенства) преодоление. Поданная Грушеньке «луковка» («Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!» – «прощение грешницы» (ср. злобные вопросы Ракитина: «Что ж, обратил грешницу?.. Блудницу на путь истины обратил? Семь бесов изгнал, а?») ведет к чуду «Каны Галилейской». «Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязаемо, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его и уже на всю жизнь и во веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. «Кто-то посетил мою душу в тот час», – говорил он потом с твердою верой в слова свои».

Чудо претворения воды в вино на браке в Кане Галилейской отразилось в душе Алеши, фиксируя момент преодоления «естества» (святитель Иоанн Златоуст, толкуя евангельское повествование о браке в Кане Галилейской, говорит: «Есть… люди, ничем не отличающиеся от воды… находящихся в таком состоянии людей наш долг приводить к Господу, чтобы Он благоволил нравам их сообщить качество вина…» Это чудо претворения сцепляется с акцентированной смысловой подоплекой апостольства в образе Алеши Карамазова. «И ты, тихий, и ты, кроткий мой мальчик, и ты сегодня луковку сумел подать алчущей. Начинай, милый, начинай, кроткий, дело свое!..» – раздается в сонном видении Алеши тихий голос старца Зосимы. Но еще до этого, в последний день своей жизни, старец Зосима напутствует Алешу следующими словами: «Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих (то есть из монастыря. – Ф.Т.), а в миру пребудешь как инок. Много будешь иметь противников, но и самые враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь, и жизнь благословишь, и других благословить заставишь, что важнее всего». Смысл напутствия определяется евангельским фрагментом о посылании Христом апостолов: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилища и в синагогах своих будут бить вас, и поведут вас к правителям и царям за меня, для свидетельства перед ними и язычниками. Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас»(Мф. 10:16–20). Святитель Иоанн Златоуст выделяет в данном отрывке то, что «овцы преодолеют волков и, находясь среди них и подвергаясь бесчисленным угрызениям, не только не истребятся, но преобразят и их самих»: «особенно и достойно всякого внимания, что они не убивали и не истребляли тех, которые злоумышляли против них, но, нашедши их подобными диаволам, сделали равными ангелам…» Именно такой смысл раскрывается в сюжетной линии Алеши с мальчиками, которые приводятся от вражды и озлобленного побивания камнями к – «всю жизнь рука в руку!»

В центре девятой книги «Братьев Карамазовых» – «мытарства» Мити и его сон о «дите». Эта часть романа предварена значимой (особенно учитывая смысл эпиграфа) деталью: «Боже, оживи поверженного у забора! Пронеси эту страшную чащу мимо меня!» – взывает Митя, схватив себя «обеими руками за голову». Слова Мити, восходящие к молению о чаше Христа накануне Крестных страданий, вводят ракурс восприятия «мытарств» героя, увидевшего «страшный, ужасный свет» своего деяния, как смерти прежнего Мити («Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром грянул. Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего, пострадать хочу и страданием очищусь!») и рождения нового («Я хороший сон видел, господа, – странно как-то произнес он, с каким-то новым, словно радостью озаренным лицом»). Накануне суда, через два месяца после ареста в Мокром, Дмитрий признается Алеше: «Брат, я в себе в эти два последние месяца нового человека ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключен во мне, но никогда бы не явился, если бы не этот гром. Страшно!»

Одиннадцатая книга по отношению к Ивану Карамазову представляет собой точное соответствие девятой по отношению к Дмитрию. Здесь также присутствуют «мытарства» (три свидания со Смердяковым, выявляющие для Ивана собственную виновность в убийстве отца), завершающиеся сном-бредом («Черт. Кошмар Ивана Федоровича»), который «обнажающее» отделяет от Ивана тайную, невидимую подоплеку его «жизнетворчества». Примечательно, что, приняв решение засвидетельствовать правду на суде, Иван совершает невозможный для него до этого поступок: «Если бы не было взято так твердо решение мое на завтра, – подумал он вдруг с наслаждением, – то не остановился бы я на целый час пристраивать мужичонку, а прошел бы мимо его и только плюнул бы на то, что он замерзнет…» Важность этой детали становится понятна с учетом смысла, несомого ею в ее взаимодействии с притчей о добром самарянине (см.: Лк. 10:30–35). Притча была рассказана Христом искушающему Его законнику в ответ на его вопрос: «Акто мой ближний?»(Лк. 10:9). «Кто… был ближний попавшемуся разбойникам? Он (законник. – Ф.Т.сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же»(Лк. 10:36–37). Иван, доказавший Алеше невозможность любить ближнего, обнаруживает своим действием рождение в себе иной, новой логики. «Завтра крест, но не виселица», – говорит он брату.

«Завтра» – день суда. Мотивом суда заканчивается притча о «часах» (плата – воздаяние за работу); двенадцатая книга «Братьев Карамазовых» – «Судебная ошибка» – развязка действия романа. Суд, собравший весь город, становится Божьим судом. «Завтра ужасный, великий день для тебя: Божий суд над тобой совершится…» – обращается к Дмитрию Алеша. Слова прокурора: «Перед нами и его (Дмитрия. – Ф.Т.) подвиги, его жизнь и дела его: пришел срок, и все развернулось, все обнаружилось» – указание на передающее ту же идею Божьего суда евангельское выражение: «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы»(Лк. 8:17; этим выражением завершается фрагмент притчи о сеятеле). И действительно, все тайное и скрываемое доселе обнаруживается, выводится на всеобщее обозрение: «Вся эта трагедия как бы вновь появилась пред всеми выпукло, концентрично, освещенная роковым, неумолимым светом». Но если для судимого суд становится распинанием, обнаруживающим через это «нового человека» («Он там толкует, – говорит про Дмитрия Катерина Ивановна, – про какие-то гимны; про крест, который он должен понести…»), то в судящих, претендующих на то, что «русский суд есть не кара только, но и спасение человека погибшего» и имеет «власть вязать и решать», обнаруживается «чуть тепленькое отношение» к отцеубийству (ср.: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».– Откр. 3:5–16). «Неумолимый свет» «судебной ошибки» в самой ошибке «остающихся при факте» (по выражению Ивана Карамазова) обвинителей высвечивает правду Божия суда.

Федор Борисович Тарасов

Федор Борисович Тарасов

Среди черновых набросков, относящихся к исповеди старца Зосимы, есть следующая запись: «Аще кто и в 9-й час ничтоже сумняшеся (предмогильное слово)». Она генетически связана с заметками в записной тетради Достоевского, сделанными в апреле 1876 г.: «Христос – 1) красота, 2) нет лучше, 3) если так, то чудо, вот и вся вера, засим уже проповедь Иоанна Златоуста, аще в девятый час – помните… Это уже восторг, исступление веры, всепрощение и всеобъятие… Где, смерть, твое жало, где, аде, победа? (9-й час занялся, если ты был Нерон глумитель.) Хоть иерарх берет на себя разрешение почти как бы невозможное, но это от проникновения духом Христа, объявившего проклятие блудникам и тут же простившего блудницу, и то и другое верно…» Та «проповедь Иоанна Златоуста», о которой здесь идет речь, – это «Иже во святых отца нашего Иоанна, архиепископа Константинопольского, Златоустого, Слово огласительное во святый и светоносный день преславного и спасительного Христа Бога нашего Воскресения», читаемое во время пасхального богослужения. «Слово огласительное» строится как раз на основе притчи «о часах»: «Аще кто благочестив и боголюбив, да насладится сего добраго и светлаго торжества. Аще кто раб благоразумный, да внидет радуяся в радость Господа своего. Аще кто потрудися постяся, да и приимет ныне динарий. Аще кто от перваго часа делал есть, да приимет днесь праведный долг. Аще кто по третием часе прииде, благодаря да празднует. Аще кто по шестом часе достиже, ничтоже да сумнится, ибо ничимже отщетевается. Аще кто лишися и девятаго часа, да приступи ничтоже сумняся, ничтоже бояся. Аще кто точию достиже и во единонадесятый час, да не устрашится замедления: любочестив бо сый Владыка, приемлет последняго якоже и перваго… темже убо внидите вси в радость Господа своего: и первии и втории мзду приимите… Трапеза исполнена, насладитеся вси. Телец упитанный, никтоже да изыдет алчай: вси насладитеся пира веры… Никтоже да рыдает убожества, явися бо общее царство. Никтоже да плачет прегрешений, прощение бо от гроба возсия. Никтоже да убоится смерти, свободи бо нас Спасова смерть… Где твое, смерте, жало; где твоя, аде, победа; воскресе Христос, и ты низверглся еси… Воскресе Христос, и жизнь жительствует. Воскресе Христос, и мертвый ни един во гробе: Христос бо восстав из мертвых, начаток усопших бысть. Тому слава и держава, во веки веков, аминь».

Таким образом, смысловая структура «Братьев Карамазовых», обусловленная евангельской притчей о «часах», становится выражением того преодоления «естества», которое открывается из точки Воскресения Христова.

Федор Тарасов

Справка
Федор Борисович Тарасов (род. в 1974 г.) – филолог, литературовед. Окончил филологический факультет и аспирантуру МГУ. Работал старшим научным сотрудником в Институте мировой литературы РАН. В 2004 г. стал докторантом ИМЛИ. В 2010 г. окончил Московскую государственную консерваторию им. Чайковского по классу вокала. В 2011 г. защитил докторскую диссертацию. В 2012 г. стал приглашенным солистом Большого театра России. Лауреат многочисленных международных фестивалей и конкурсов. С 2004 по 2009 г. как певчий хора Сретенского монастыря принимал участие в многочисленных патриарших мероприятиях, в концертных выступлениях и торжественных богослужениях. В Швейцарии представлял как солист произведение митрополита Илариона (Алфеева) «Страсти по Матфею». 

Комментарии закрыты